Цитатник

Tumblr красиво оформляет цитаты. Это основная причина.

September 9, 2014 at 3:00pm
5 notes
Румыния, Сучава

Румыния, Сучава

July 24, 2014 at 1:55pm
1 note

Когда снимали «Мгновения», был на фильме консультант от органов. Он тихо сидел, не вмешивался, только однажды Лиознова меня подзывает и говорит: они бы хотели, чтобы Мюллер в картине пытал какого-нибудь генерала, а то уж больно выходит интеллектуал… Я подошел к консультанту и спрашиваю: какого генерала мне пытать? Если немецкого – ладно, а если советского – у вас это всегда лучше получалось.

А еще потому, что любой провозглашающий лозунг «Бей жидов» обязательно проигрывает. Это сказал мне один старый еврей в сорок втором году, когда исход войны был далеко не очевиден. Если бы Гитлер пошел против коммунистов, но не против евреев, – поддержка его, в том числе всемирная, могла быть больше в разы. Я тогда не поверил: «Неужели евреи поддержали бы Гитлера?» «Поддерживают же они Сталина», – сказал старый еврей и был прав, вероятно.

— Леонид Броневой

June 30, 2014 at 1:37pm
1 note

Например, придуманная им в детстве сценка, во время которой на вопрос — «Кто хочет слова?» — Георгий ни слова не говоря поднимался на трибуну, молча брал стакан с водой и очень медленно его выпивал. Затем он ни слова не говоря спускался с трибуны и покидал зал.

— Георгий Баронович Тусузов

June 27, 2014 at 1:45pm
0 notes

1991 — Dutch programmer Guido van Rossum travels to Argentina for a mysterious operation. He returns with a large cranial scar, invents Python, is declared Dictator for Life by legions of followers, and announces to the world that “There Is Only One Way to Do It.” Poland becomes nervous.

— One Div Zero: A Brief, Incomplete, and Mostly Wrong History of Programming Languages

June 13, 2014 at 2:15am
0 notes

В одном городе на одной улице стоят друг напротив друга протестантская церковь и православная.

Утром просыпается пастор и начинает звонить в колокол, созывая прихожан: “ГОЛОД… ГОЛОД… ГОЛОД…”

От этого просыпается звонарь православной церкви, который поднимается на звонницу и начинает: “К НАМ… К НАМ… К НАММММ… Мартин Лютер сукин сын! Мартин Лютер сукин сын! К нам… К нам… К нам…”

— deodan

June 12, 2014 at 2:13am
0 notes

I feel like the buzzard who got so tired of waiting for something to die he went to thinking about killing something.

“Bomanz. The Wakener.” Exile showed a little surprise at that. Bomanz had a reputation. He was also supposed to be dead.

The grandkids wouldn’t believe a word of our stories but they’d fight anybody who didn’t agree that we told the most exciting lies in the world.

The wizard responded with all the steely certitude of his breed. He shrugged.

The road was one of those wonders that turns to mud hip deep if somebody spits on it.

Note to the chief of staff. Plan our battles for clear, dry days.

I told everybody to look professional and mean.

Two things to be observed about being the only guy in forty thousand to get some the night before. Thirty-nine thousand nine hundred ninety-nine guys are so envious they hate your guts. But you’re in such a positive mood it becomes infectious. And you can always tell them their share is behind those walls over there.

We leaned together and whispered those three words that everybody gets embarrassed saying in public. Silly old fart me, I felt weird saying them to an audience of one. Elegies for youth lost, when I could say them to anyone and mean it with all my heart and soul for an hour.

— All right. A position statement. That should save time. My religious attitude is indifference. I’ll stay indifferent as long as religion ignores me. My position on social issues is the same. I’m a soldier, one of the Black Company, which contracted with the Prahbrindrah Drah to rid Taglios of the Shadowmasters. My Captain fell. I replaced him. I will fulfill the contract. If that statement doesn’t answer your questions then you probably have questions you have no right to ask.

“Everybody’s gone crazy.” He laid a finger between his lips and wiggled it furiously while saying, “Why the hell should I be any different?”

There was more confusion in the camp than might have been if Longshadow had materialized there. The return of a dead man always complicates things.

— Glen Cook, Chronicles of The Black Company

2:04am
4 notes

Ты спроси у Нильса Бора про длину его прибора.

Попроси Фуко: “Мишель, Как твоя, друг, вермишель?”

Обратись к Ролану Барту: “Каковы твои стандарты?”

Ты ещё сходи к Шекспиру: “Покажи свою рапиру!”

Ты приблизься к Джону Донну

И скажи: “Уважаемый Джон Донн, я сегодня задавала этот глупый вопрос стольким известным людям, что мне уже надоело рифмовать ваши фамилии с эвфемизмами, поэтому позвольте просто и прямо поинтересоваться длиной вашего хуя, сэр” на что Джон Донн ответит: “Как поэт поэта я тебя прекрасно понимаю, у меня тоже были такие чёрные дни, когда из-под пера не могло выйти ни одной стихотворной строчки, я мял белые листы, ранил руку, чиня перья ножиком, ругался на слуг и сомневался в существовании Бога. Мне было стыдно за то, что музы отвернулись от меня, я боялся, что вообще перестану сочинять стихи. Но мысль обязательно возвращалась ко мне, как видишь, я вновь сижу за столом и кропаю вирши. Не волнуйся, прекрасное дитя, погуляй в парке, послушай пение птиц, подставь лицо весеннему ветру… А хуй у меня довольно-таки большой”.

June 9, 2014 at 6:54pm
0 notes

Они рассказывали мне также, что, когда они завоевали Карелию, короли Швеции и Норвегии еще раз приходили с 300 парусными судами, большими и малыми, яхтами и кораблями, и стали в Немецком Становище (Nemetskoy Staneuwitza), на острове Кузове, на котором находился еще в ту пору старый замок, ими построенный, и что они там долго пробыли, и что Бог наказал шведов и норвежцев, что он ниспослал на них такой дождь, туман и мрак, что они стали почти как слепые и что они дали большое сражение при Княжой губе, которая лежит в заливе между Ковдой и Кандалакшей, где были жестоко разбиты русскими князьями, отчего эта бухта и получила название Княжой губы и проч. И после того как это произошло, под Кузовым заключен был между русскими и шведами и норвежцами договор, что они уплывут на своих судах обратно, и как только договор состоялся, небо опять прояснилось над шведами и норвежцами. Впрочем, говорили также, что они должны были удалиться из-за недостатка в провианте.

— Симон Ван Салинген, Сообщение о земле Лоппии

June 2, 2014 at 3:40pm
0 notes

I.

"Добрый Руфус, любознательнейший друг мой, — писал прославленный Птолемей Филадельфус (тот самый, из "Крошки Цахеса", Э. Т. А. В. Гофмана), — в пятой книге своих путешествий, в письме CXVIII. — Сколь счастлив я снова наслаждаться возможностью взяться за перо ! Силы возвращаются ко мне, и я, как прежде, готов приступить к изучению восточно-северной страны, сколь грандиозной, столь и монстрюозной. Сразу должен сообщить тебе, трепетный друг мой, что продолжительный недуг, отчасти затмивший даже мой разум, ослабивший мои члены и прежестоко ранивший, подобно удару некоего разбойничьего кинжала, самую сокровенную сердцевину моих нервов, кои, как ты знаешь, и без того были весьма истончены многолетним преданным служением единой отраде нашей с тобой жизни, то есть Госпоже Науке, — так вот, недуг сей был прямsм следствием невероятного открытия, точнее говоря, следствием тех телесных и нравственных жертв, которые я должен был принести за сие открытие в качестве выкупа единственному божеству, кое позволительно чтить духу просвещённому, сиречь божеству Гнозиса.

Так вот, дражайший Руфус; не говорю : возрадуйся за меня! ибо сие открытие лишь углубило моё нисхождение в недра печали, неотделимой спутницы познания сущего; но — гордись мной, о Руфус. Ибо жертвенность моя потребовала изрядного бесстрашия и силы духа, коими похвастаться может, верь мне, не каждый предюжий прусский кирасир.

II.

Скажу тебе сразу: я знаю теперь, что означает едва ли не главная тайна сей восточно-северной страны, а именно — velikoderjavnost. Сие слово знаменовало собой, как я вызнал в первые же дни моего путешествия, нечто не просто важное, но лежащее в основании всего, на чём зиждется духовность этих неведомых науке племён.

Welikoderjavnost суть некое животворящее начало, без коего ни общественная, ни партикулярная жизнь в этих землях невозможна, и, по уверению здешних мыслителей, исчезновение или даже крайнее ослабление velikoderjavnost немедленно обречёт и государство, и народы его, на мучительную гибель. Но в то же время velikoderjavnost — это то, во имя чего и государство, и тем паче, народы обязуются немедленно, при первой необходимости, поголовно погибнуть, до последнего младенца, и с превеликой радостью.

Итак, Руфус, как умаление velikoderjavnost, так и возрастание оного, неизбежно обрекает население восточно-северных земель неминуемой погибели; но притом гибель от умаления velikoderjavnost почитается наивеличайшим бедствием, коего население обязано избежать даже ценой собственной жизни; погибель же от увеличения velikoderjavnost является наивысшим благом, и усиленно возбуждается страстное желание тотчас же отдать жизнь ради такого исхода.

III.

Уже давно домогался я, и пренеотступнейше, у моего проводника: что суть velikoderjavnost ? А ты ведаешь, Руфус, мою неукротимость в жажде познания.

Следует сказать, друг мой, что сей проводник (детина, как мне кажется, предобрый в душе, несмотря на некую зверовидность черт и непрестанную величавую угрюмость, вообще присущую обитателям сей страны при общении с нами, иноземцами) — обыкновенно весьма неохотно снисходит к моему любопытству. Чаще всего он отвечает таинственным словом “khrenznat”, с интонацией, которую я даже и не потщусь описать тебе.

Но неделю назад проводник мой, возвратившись с некоего местного праздника dnukha, на котором, как я понял, он был чествован и прославляем своими сородичами, и будучи в приподнятом и несколько торжествующем расположении, на очередной мой настоятельный приступ отозвался иначе. Услышав, что я желаю знать о velikoderjavnost, он добродушно показал мне сжатый весьма значительных размеров кулак и ответствовал:

— Wiseboyalis.

Повторив несколько раз преважно сие слово, он, желая пояснить мне его значение, приоткрыл рубаху на косматой груди, и там я узрел изображение некоего человека с усами и с прехитрым выражением.

— Stalen, — многозначительно сообщил мне мой, так сказать, Харон, помогающий мне, новейшему Орфею, заживо проникнуть в сокровенные недра восточно-северного Аида.

Как я понял, сей, уже покойный, усатый предводитель восточно-северных племён сумел создать на завоёванных им преобширнейших землях некое особое состояние государственности, обозначаемое термином Wiseboyalis, а сие, в свою очередь, породило искомую velikoderjavnost. Посему Stalen был весьма чтим здесь как властелин, гений и полубог, по статуту несколько подобный Геркулесу.

IV.

Я преуспел в настойчивости на этот раз: мои озорные, хотя и приличные, шутки, весёлые любезности, коими, ты знаешь, Руфус, я смолоду завоёвывал самые суровые сердца, некоторая лесть патриотическим чувствам и, в особенности, несколько полновесных рейхсдалеров, — и вот мой калибан, возжелав приоткрыть мне тайну, но притом будучи не в силах сносно изъясняться ни на одном из языков просвещённых стран, вызвался (о чём дал мне знать с помощью энергичных знаков), — непосредственно показать мне, и даже эмпирически ощутить истинную velikoderjavnost.

Притом, как я понял, в наши времена было весьма нелегко отыскать оное явление или предмет, ибо Stalen, творец его, давно оставил подлунный мир, из-за чего velikoderjavnost почти исчезла. Друг мой! признаться, я был, не осуди меня, весьма горд, — осознавая, что буду, первым из посланцев истинного Просвещения, посвящён в сию роковую тайну Востоко-Севера. Разбужен я был на рассвете, и первое, что услыхал я, прозвучало:

— Bubliki!

Так, друг мой, именуются преогромные кольца печёного теста, излюбленное, но, по дороговизне своей, редкостное лакомство жителей востоко-севера (питающихся в обычные дни только kwas и wodka).

Как я понял, от меня требовались дополнительные цехины: для приобретения сей пищи, что, в свою очередь, было необходимо для того, чтобы лицезреть непосредственно velikoderjavnost. Мы тронулись в путь. В предыдущих моих письмах ты прочёл уже немало описаний тёмных лесов, пугающих своей пространностью степей и душных болот этой страны, так что, друг мой, не буду утомлять тебе описаниями очередного своего странствия. Цели мы достигли на третий день, уже ближе к вечеру.

V.

Страшное и удручающее зрелище открылось глазам моим, о достойнейший друг мой.

Преогромный город, уходящий за горизонт, — и когда-то, несомненно, величавый, и притом весьма зловещего облика, — но совершенно разрушенный; казалось, все стихии однажды разгневались на сей несчастный мегаполис. Следы и войн, и пожаров, и потопов, и землетрясений сразу бросались в глаза. Циклопические башни были разгромлены и обуглены. Очертания титанических фортификаций, когда-то неприступных, едва угадывались.

— Мужественный друг мой, — воззвал я к проводнику. — Кто тот великий, что сотворил этот прекраснейший и вместе с тем ужаснейший град ?

— Stalen, — вдохновенно и притом надменно отвечал проводник, ударяя в свою сильную грудь.

— А что за могущественный враг разрушил сии громады ?

— Stalen. — ответствовал сей двуногий кентавр.

В ответ на моё недоумение проводник подтвердил лишь, что не оговорился: чтимый в этой стране гений как выстроил, так и разрушил сию восточно-северную Трою.

— Друг мой, а для чего ваш несокрушимый и легендарный вождь свершил столь взаимоисключающие деяния ? — вопросил я.

— Дабы Wiseboyalis, — услыхал я загадочный ответ.

Последний вопрос мой был таков:

— Как же называется сие место ныне, и как звалось в прошлом ?

— Khrenznat, — ответствовал мне мой спутник после некоторого раздумия.

VI.

Мы спустились в руины, опасливо пробираясь средь мегалитических, но весьма непрочных сооружений и застывших потоков оплавленного кирпича.

Сердце моё уже замирало от страха, признаюсь тебе, Руфус, — и более от того, что я всё чаще стал замечать некое шевеление, видеть краем глаза некие ускользающие фигуры, слышать шорохи и шёпоты.

Мы вышли на некое подобие обширнейшей площади, , и — мужайся, Руфус, — далее повесть моя будет ужасна. Появились жители этих мест, и стали нас окружать, множась и надвигаясь со всех сторон, — и, Руфус, Руфус, что это были за существа.

Издали мне показалось, что это суть звери, и преопасные, и только по приближении их я осознал, что это существа человеческие, по крайней мере. человекообразные, просто облик их искажён, для сердца чувствительного и взора просвещённого, невыносимо.

На мгновение подумалось, что проводник заманил меня в обширный лепрозорий, но вскоре удивительнейшее разнообразие уродств и увечий этих существ развеяло сей вывод. Очевидно, большинство из сих несчастных носили на себе следы пыток, не доступных самому болезненному воображению; короста, фурункулы, язвы и нарывы, редкие сальные клочья шерсти в самых разнообразных и неожиданных местах на серой морщинистой коже, многочисленные струпья, шрамы и иные следы ужасных, часто свежих и полузаживших ран; при том нужно упомянуть и нечеловеческое зловоние, в коем явный и преострый запах (прости, чувствительнейший Руфус) застарелого кала меланжирован был с густым ароматом отрыгания неизбежной wodka, — казалось, тлетворным зловонием был пропитан сам кислород; но даже почти смертоносный для человека просвещённого ядовитый смрад несравним был с воистину адскими выражениями того, что гуманность философа не позволяет назвать мне мордами, а точность естествоиспытателя — лицами: невыразимо злобное, при том тоскливое, но одновременно горделивое, ожесточённое, настороженное, и в то же время скучающее, и притом как бы изнурённое, — о, Руфус, я могу лишь тщетно приискивать слова, ибо — разве что новый Дант должен быть призван для достоверного описания того, что я узрел.

VII.

Но не успел я опомниться и собрать достаточно сил для хладнокровного наблюдения сих феноменов, как прековарный проводник мой внезапно выкрикнул слово, — которое, как я неоднократно изведал уже эмпирически, даже шёпотом в сей стране произносить было весьма опасно.

— Inostrannitchpion! — таково было сие слово.

Окружавшая нас стая, доселе выказывавшая смешанный с тягостной злобностью испуг, и сближавшаяся с нами неуверенно и медлительно, — при сем возгласе внезапно единогласно взвыла, взревела, залаяла, зарычала и в то же время как бы зарыдала. Жёлтые иззубренные клыки обнажились, распахнулись багровые пасти с обильной плотной слюной. взметнулись кривые окровавленные когти — и со всех сторон эти существа, страшнейшие из всех, порождённых натурой, ринулись ко мне с намерениями явно смертоубийственными.

"Увы, — только и успел я подумать, — о собранные мной уникальныe коллекции, о составленные мной вокабулы восточно-северных диалектов! о пятитысячетомная библиотека моя, о возлюбленный мой и высокочтимый всем просвещённым человечеством Керепесский университет! О кафедра, обещанная мне по завершении путешествия, и ты, о мой друг Руфус!".

Уже когти рвали мой плащ, уже первый клык почти царапнул по добротному тирольскому сапогу моему, — но тут мой проводник выкрикнул громоподобно и повелительно:

— Bubliki!

Мгновенно стих вой, и чудища замерли. Вскоре послышалось иное: голодное причмокивание, притворные всхлипывания и даже невнятная, но различимая мольба на здешнем диалекте:

— Pjalustapjalustapjalusta.

Сей же миг прехитрый проводник мой швырнул несколько колец bubliki вдаль в руины — и тут же вся стая кинулась туда, совершенно забыв о нас; пронзительные вопли боли и победное рычание смешалось, из-за камней взметнулись кровавые брызги и даже куски тёмной плоти, — битва за bubliki началась.

VIII.

Очнулся я на холме, куда отнёс меня мой могучий провожатый. И снова, друг мой Руфус, я вынужден буду сейчас оскорбить непристойной подробностью твой утончённейший эстетизм, издавна вошедший в поговорку в нашем добром Керепесском университете (ах, увижу ли я его благословенные стены!). Но не буду молить тебя о прощении, Руфус. Наша с тобой возлюбленная и прежестокая Госпожа, — Прекрасная Дама Наука, — всегда настоятельно требует определений самых прямых и грубых.

Посему продолжу. Как оказалось, в силу прискорбных, но естественных свойств нашей натуры, нижняя соответствующая часть моей одежды оказалась обильно, даже, я бы сказал, преизобильно пропитана моей уриною, чему причиною был только что перенесённый мной испуг, наисильнейший, несомненно, за всю мою научную жизнь. Прежде, чем я пришёл в себя настолько, чтобы с огорчением ощутить пренеприятный запах, проводник беспощадно привлёк моё внимание к сим непотребным последствиям страха.

Направив перст на осквернённую часть моей одежды, даже почти коснувшись оной, он удовлетворённо молвил:

— Wiseboyalis.

И, воздев тот же перст в небеса, по которым чредой текли сумрачные тучи, проводник мой торжествующе провозгласил: — VELIKODERJAWNOST.

— Kirill Serebrenitski via teaveara

May 28, 2014 at 12:29pm
0 notes

Wham bam ship it Sam

— kaznacheev